— Алексей Олегович, как бы Вы охарактеризовали текущее состояние климата в Арктике? Какие новые тенденции в изменении климата в Арктическом регионе можно выделить за последние пять лет?

— Темпы потепления в Арктике существенно опережают среднемировые. Это явление имеет строгие физические основания и обусловлено действием так называемых обратных связей арктического усиления (Arctic Amplification). Приведу в пример две самые сильные и наглядные из них. Первая ключевая обратная связь характеризуется тем, что когда становится меньше льда, то вместо белого льда, даже если он очень тонкий, образуется темная вода и слабо поглощается солнечный свет. Льда может быть мало, но известно, что в разгар полярного дня льда еще очень много, так как минимум льда — в конце сентября, а максимум — в конце марта. Соответственно, у нас максимум солнечного излучения приходится на 20 июня. Поэтому этот эффект работает следующим образом: темная вода поглощает солнечное излучение и нагревается — она становится теплее, и инфракрасное излучение прогревает воздух. Вторая обратная связь характеризуется тем, что если на Земле больше теплой воды, то происходит больше испарения. Больше испарения — больше облаков. Больше облаков — выше температура. Но есть и другие обратные связи. Эти самые наглядные и большие. Поэтому неудивительно, что темпы потепления в Арктике гораздо быстрее, чем на остальном земном шаре.

Существует граница между полярной ячейкой атмосферной циркуляции и ячейкой умеренных широт. Землю можно поделить, как шар, на шесть долей по широте. Экватор — 30–60 градусов, и три атмосферные ячейки циркуляции. Соответственно, на экваторе воздушные массы поднимаются, возникает много облаков, поэтому там всегда облачно. На 30-м градусе облака опускаются, воздух сухой, без осадков, образуются пустыни. На 60-м градусе облака снова поднимаются, чтобы потом на 30-м снова опуститься. Эта граница по 60-му градусу гибкая, и в ее области всегда образуются волны, которые называются волнами Россби. Их длина может достигать пары тысяч километров, а глубина — нескольких сотен километров. Сегодня волны Россби становятся больше, увеличиваются их длина и глубина, а скорость их движения уменьшается. Что это означает? Арктика становится еще в большей степени «кухней погоды» умеренных широт. Например, в России становится сильнее вторжение арктического воздуха, несмотря на то что средняя температура в Москве или, например, в Вологде увеличилась. Еще сильнее стало периодическое поступление южного, очень горячего воздуха, особенно в последние годы. Если говорить о потеплении или уменьшении льда, то об этом известно уже 40 лет. Неустойчивость погоды на огромной территории умеренных широт — это прежде всего влияние Арктики.



— Многие говорят о перспективах судоходства по Северному морскому пути, основываясь на прогнозах о скорейшем таянии арктических льдов. Климатические изменения действительно влияют на развитие Северного морского пути?

— Начну с того, о чем много говорили ученые Института физики атмосферы РАН, Арктического и антарктического научно-исследовательского института (ААНИИ), Главной геофизической обсерватории, что свободный ото льда Северный морской путь будет и наши внуки им воспользуются. Но это произойдет ни в 2020-е и даже ни в 2030-е годы. Западный сектор Арктики уже почти свободен ото льда до определенных широт, до Земли Франца-Иосифа, — там лед слабый, особенно в южной части Карского моря, где ходят суда. В восточном секторе Арктики ситуация совершенно другая: там лед слабеет, но настолько неустойчиво, что говорить о движении по Северному морскому пути без ледоколов пока не приходится. «Росатом» это услышал сразу. Ему говорили 10 лет назад: «Уважаемый “Росатом”, посмотрите научные данные. Вам нужны будут ледоколы для ледокольной проводки арктических судов, поэтому их ширина должна быть такая, какая необходима арктическим судам». Ледокол работоспособен приблизительно 40 лет, поэтому сейчас нужны ледоколы 32–34 метров, и приблизительно через 30 лет мы снова задумаемся о том, что будут нужны новые ледоколы. Если гигантское судно отправить в восточный сектор Арктики, то кто будет его спасать, если ледоколы его уuже? Никто не сможет его спасти. Это обсуждалось еще до 2022 года, без геополитических соображений.

Специалисты по Северному морскому пути и по судоходству также утверждали, что длина пути, скорость и время его прохождения вторичны. Сейчас же первична задача, чтобы судно пришло не день в день, а минуту в минуту, потому что портовое обслуживание очень дорогое. Например, известно, что 21 октября в 10:30 подойдет определенный контейнеровоз, поэтому все краны, погрузчики и трейлеры, а также склад будут к нему готовы. Если контейнеровоз придет на час раньше или на час позже, то его не смогут принять, поэтому капитаны судов специально уменьшают скорость, чтобы иметь возможность при необходимости ее увеличить: «У меня должен быть запас времени, я должен маневрировать». Северный морской путь для этого пока непригоден. Для местных перевозок пригоден, из Норильска возить на восток пригоден, но пока непригоден для океанских контейнеровозов.



— Алексей Олегович, по Вашему мнению, изменение климата — это антропогенный или циклический фактор?

— Очень правильный вопрос. Изменение климата — это сочетание естественных циклов, которые существуют как в Северной Атлантике, так и на севере Тихого океана. Циклы многих тысяч лет будут приводить к ледниковым периодам. Сейчас Полярный круг движется на север со скоростью приблизительно 8 метров в год, то есть мы движемся к следующему ледниковому периоду, но он начнется еще очень нескоро, точно не в третьем тысячелетии. На временном горизонте сотен лет у нас есть циклы Солнца, океанских вариаций, еще влияют извержения вулканов, и на все это накладывается антропогенный тренд. Если это отследить за 50 лет, то антропогенный тренд окажется главным, потому что естественные вариации обычно то в плюс, то в минус. Получается, что в каждый конкретный год главную роль играют естественные процессы, в 2024–2025 гг. смена фаз Эль-Ниньо в Тихом океане. Если взять период в 10 лет, то антропогенный тренд уже на равных с естественными вариациями, грубо говоря — 50 на 50, зависит от силы естественных факторов в конкретное десятилетие. Вулканы снижают температуру при выбросе пепла в стратосферу, потому что в ней нет осадков, но на очень короткий срок — на один год, два и очень редко на три года. Ни одного подобного извержения не было с 1991 года, потому что все произошедшие извержения происходили без выбросов в стратосферу. В последние годы влияние вулканов очень слабое: оно есть, как и у одиннадцатилетних солнечных циклов, но влияние антропогенного тренда сильнее. В то же время антропогенный тренд — постоянный и усиливающийся, и последние 50 лет он явно доминирует. Важный момент, что «лишнее» тепло антропогенного тренда — результат усиления парникового эффекта — почти все, более 90%, уходит в океан, еще немного поглощают суша и криосфера. В атмосфере остается около 1% «лишней» энергиии, своего рода небольшой толчок. Если любую сложную систему, например грузовик или мост, толкнуть, то грузовик можно будет немного сдвинуть и сильно раскачать, а мост сдвинуть будет практически невозможно, но его тоже можно раскачать. И в атмосфере то же самое: в ней произошел сдвиг всего на полтора градуса, весь мир так «сдвинулся» со второй половины XIX века. А раскачка гораздо сильнее, мы это очень наглядно видим. Мы видим естественные явления — волны жары, сильные штормовые ветра, ледяные дожди, — но под воздействием антропогенной раскачки. В итоге эти явления происходят гораздо чаще.

Главное воздействие антропогенного тренда на естественные процессы — это учащение неблагоприятных и реже благоприятных естественных явлений, таких как волна тепла, произошедшая в сентябре 2025 года в Москве. В отличие от тех статей, которые пишут СМИ, что «никогда не было», можно точно утверждать: было, что сейчас не происходит ничего из того, чего никогда не было. Другое дело, что определенные явления раньше могли происходить редко. Подсчитано, например, что волны жары, если летом, или тепла, если зимой, которые в XIX веке происходили раз в 50 лет, сейчас происходят раз в 7–8 лет. При А. С. Пушкине снег тоже мог выпасть в январе, но сейчас это несоизмеримо чаще. Волны тепла и жары стали и длиннее (скажем, раньше было 10 дней, а сейчас — 14), волны Россби стали двигаться немного медленнее. Мы живем в то время, когда естественный ход событий выведен из равновесия антропогенным трендом, он значителен: к концу XXI века по всей планете средняя температура будет выше на 3 градуса, чем в XIX веке. При этом Главная геофизическая обсерватория дает два прогноза региональных изменений: при самом лучшем развитии событий рост температуры — только около 2,5 градуса и при худшем — в среднем по планете потепление на 4,5 градуса. Это для того, чтобы мы могли подготовиться — адаптироваться с запасом, более надежно. Неопределенность будущего большая, но мы знаем какая, а раз мы это знаем, то мы понимаем, что потепление и вызванные им эффекты будут неизбежно продолжаться в XXI веке и к этому необходимо адаптироваться.



— Можно ли говорить, что Арктика превращается из зоны исследований на тему климата в зону экспериментальной адаптации климатических изменений?

— Арктика по-прежнему остается зоной исследований, поскольку Арктика — «кухня погоды» и она вызывает множество вопросов, которые во многом непонятны. Например, много говорится о поступлении парниковых газов с тающей мерзлоты. Это можно довольно легко измерить, но территории огромные и охватить их непросто. В целом понятно, что пока потоки парниковых газов небольшие, но они будут явно усиливаться. На арктическом шельфе нужны судовые и очень сложные измерения. Так, в Восточно- Сибирском море большой поток метана: известно, что на его дне, под слоем ила, есть метангидраты — снегообразные соединения метана с водой. Возникает вопрос: поток метана стал больше или не стал больше, или он был таким всегда? Метан — это парниковый газ. По этому вопросу есть различные соображения. Например, что температура придонного слоя воды на глубине 50–100 метров повысилась лишь на полградуса, поэтому она не играет большой роли в том, чтобы метангидраты начали разрушаться и газ пошел в атмосферу.

Арктика — пример того, что еще много надо исследовать. То, что в ней сегодня происходит, может иметь глобальный эффект, но все же в масштабе планеты катастрофических эффектов не ожидается. Эффекты известны хорошо, равно как и то, что на дне Северного Ледовитого океана есть небольшие вулканы и поступления теплой воды, но это не влияет на прогрев воды, о чем пишут вулканологи, исследователи и специалисты по физике Земли. К тому, что происходит в верхних сотнях метров Северного Ледовитого океана, это не имеет отношения. Определенные места дна становятся теплее, не на шельфе, а далеко от него, но если бы даже становилось теплее на шельфе, то это происходило бы лишь на небольшой территории.



— Как Вы оцениваете национальную политику России в отношении адаптации к климатическим изменениям в Арктике?

— У нас очень большая страна, где каждый регион адаптируется по-своему, поэтому опыт, например, Таймыра или Архангельской области неприменим к другим регионам. Например, на Камчатке долгое время обсуждали тему адаптации в контексте приходящих туда циклонов и «остатков» от южных тайфунов. Однако потом появился новый фактор — рост внутреннего российского туризма. Туристы летят в Петропавловск посмотреть его пригороды, покататься на горных лыжах, походить пешком. Но на Камчатке всегда была высокая лавинная опасность, и при росте туристического потока система мониторинга лавин должна быть усилена. Способы адаптации к новым условиям — система раннего предупреждения, системы контроля, система недопуска людей в потенциально опасные районы.

Теперь о научных исследованиях в России. У нас есть научные институты, например Научно- исследовательский институт Арктики и Антарктики (ААНИИ). У нас есть различные научные отделения, например мерзлотные. Мы увеличиваем число наблюдений за мерзлотой, причем даже не в 10 раз, а в 100 раз, и России это действительно нужно. Несмотря на все наши проблемы, мы держим арктическую науку на хорошем уровне, и за это мы должны похвалить наших ученых и тех, кто выделяет на это деньги, поддерживает российские научные исследования финансово. В контексте современных геополитических разногласий между Россией и западными странами ожидается, что в готовящихся к публикации оценочных докладах МГЭИК (Межправительственной группы экспертов по изменению климата), несомненно, будет глава про Арктику, но, скорее всего, авторов-россиян будет меньше, чем раньше. Но, если мы изучим список литературы, который будет в этой главе, мы увидим в нем много славянских фамилий. Наша ниша во вкладе в мировую науку — это Арктика и немного Антарктика, где мы тоже достойно представлены. В Арктике мы — полноправные исследователи.



— Алексей Олегович, Вы сказали, что многие климатические инициативы начались до 2022 года. А какие изменения в области международного сотрудничества по вопросу изменения климата произошли после 2022 года?

— Безусловно, после 2022 года международное сотрудничество в Арктике впервые в истории арктического сотрудничества серьезно пострадало, но в то же время в области климатических исследований ученые стараются сохранить контакты, есть понимание необходимости коллаборации с участием российских ученых именно в сфере изучения климатических изменений и их последствий. Так, на уровне обмена данных для прогноза погоды у российских специалистов есть зарубежная спутниковая информация, как и у зарубежных специалистов есть наша. Но мы лишь часть земного шара, хотя и не маленькая. Я могу ошибаться, но 80% — заграничная информация по климату, а 20% — наша. У России намного меньше спутников, чем у США и Китая. Но дело даже не в этом, а в том, что у нас особенная территория, где сложнее получить спутниковую информацию. Многие наши ученые, в том числе климатологи, сейчас либо за границей, либо продолжают ездить в зарубежные научные центры. Насколько я вижу, они нередко пишут двойную аффилиацию.

Пример, который меня очень обрадовал, — это сейчас, в сентябре 2025 года, вышел гигантский американский доклад о состоянии климата. Он готовился уже после победы на президентских выборах Д. Трампа. Это огромный научный труд, в создании которого участвовали сотни ученых, из которых немалое количество — россияне. В разделе «Арктика» представлены статьи авторов с российской аффилиацией, но часто российской и зарубежной (Россия / Германия, Россия / США). Но слово «Россия» присутствует именно для представления ученых. Конечно, эти ученые — с международными именем и связями. На мой взгляд, это позитивный сигнал: несмотря на возражения Д. Трампа, американская наука понимает важность взаимодействия с российскими специалистами. Еще один момент: лет 25 назад климатическая наука и в целом физика атмосферы океана, грубо говоря, на три четверти были в США. Сколько там американцев или в каком году они приехали в США — в 1800-м, в 1900-м или в 2000-м, — не важно, так как они по большей части были эмигрантами, но были там. Сегодня же ситуация поменялась, и на первый план выходит уже китайская наука; в общем объеме научных публикаций процентный вклад ученых, работающих в США, стал меньше.



— Какие уроки Арктика может предложить в контексте прошедшей в ноябре 2025 года Конференции по изменению климата в Бразилии? Есть ли ощущения, что арктическая проблематика более заметно была представлена на повестке COP30?

— Она, конечно, была в этом году на СОР30 менее заметна, потому что региональный контекст при организации таких конференций всегда присутствует. Бразилия хоть и проявляет последние годы интерес к Арктике, но все же это неарктическая страна, и поэтому акцент был сделан на продвижении проблем амазонских и тропических лесов. Арктической проблематики было меньше, но ничего удивительного в этом нет. Многие страны — и развитые, и развивающиеся — говорят, что Рамочная конвенция ООН по изменению климата — глобальная, и поэтому не нужно создавать никаких институтов. Один из недостатков конвенции по климату — «снобизм» по отношению к другим конвенциям, основанным на финансовых составляющих. Если у одной конвенции в тысячу раз больше средств, чем у другой, то на эту конвенцию смотрят как на младшего брата, поэтому синергия между конвенциями слабая. Но по ряду обстоятельств Арктика может быть темой, где эта синергия будет возникать, где ее «росток» будет развиваться быстрее. С контекстом COP30 это имеет прямую связь, поскольку на этой конференции были приняты индикаторы проектов адаптации — по семи темам и четырем фазам проектов. Темам дефицита воды, продовольствия, здоровья, охраны природы и культурного наследия посвящено семь разделов индикаторов, а всего их 59 Те, что относятся к охране природы, а возможно, не только их, разумно применить к Арктике как к экспериментальному району. Мне представляется это проще всего потому, что в Арктике нет финансовой конкуренции между получателями климатического финансирования, которая есть во многих других регионах в силу объективных обстоятельств. Арктика может помочь тем, что будет экспериментальной площадкой для синергии конвенций по климату и по сохранению биоразнообразия.



Беседовала М. Л. Лагутина