Андрей Константинович, как вы оцениваете современный этап развития Арктики с точки зрения взаимодействия государства, бизнеса и общества?

Современный этап — переходный и для мировой, и для Российской Арктики. С одной стороны, в регионе растет напряженность, он все больше воспринимается как площадка глобального соперничества и противостояния ведущих держав, причем обстановка продолжает динамично изменяться. Любой хозяйственный проект (и свой, и чужой) в таких условиях рассматривается с позиций национальной безопасности, как шаг в большой политической игре. У правительств возникают дополнительные аргументы в пользу стимулирования или, напротив, торможения хозяйственного развития Арктики, включая международное торгово-инвестиционное сотрудничество. Важным фактором экономического роста на Севере вновь становится военное строительство.

С другой стороны, продолжает набирать силу намного более масштабный процесс — формирование нового, шестого, технологического уклада, который определит экономику и всю жизнь человечества на ближайшие десятилетия. Его базовые технологии вполне определились: искусственный интеллект, широкополосный мобильный интернет, роботизация, беспилотные и безэкипажные средства, генная инженерия, нанотехнологии, низкоуглеродная энергетика, в том числе ядерная замкнутого цикла, в обозримой перспективе — управляемый термояд и квантовые вычисления. Чемпионами нового уклада и лидерами грядущего мира станут страны, которые наиболее эффективно «оседлают» новую технологическую волну, и эта гонка именно сейчас вступила в очень острую фазу. Арктика не стоит в стороне от мировых процессов, при каждом новом укладе она переосмысливалась — вспомним, как изменилась ее жизнь на предыдущих витках с приходом полярной авиации, металлических судов, радиосвязи, а затем спутников, атомных ледоколов и подводных лодок. Так что сейчас, по сути, разворачивается конкуренция за наиболее эффективное переосвоение Арктики на новой технологической базе. Меняется и структура мирового спроса на ее ресурсы.

Опыт показывает, что каждый очередной уклад вызывал к жизни новые формы организации производства, включая взаимодействие бизнеса с обществом и государством, а также государств между собой. Они пока не устоялись, продолжается поиск. Не случайно в наши дни массово появляются такие невиданные, очень разноплановые феномены, как электронное правительство и онлайн-торговля, дистанционная работа, телемедицина, цифровые и криптовалюты, краудфандинг, углеродное регулирование, кибертерроризм и борьба с ним и др. Одновременно с этим на новой базе возрождаются такие полузабытые, казалось, явления международной жизни, как торговые войны с запретительными пошлинами, силовые захваты активов, регулярные акты диверсий — на сей раз в духе времени их мишенью становятся объекты критической инфраструктуры. Вновь замаячила угроза империалистического территориального передела мира, и Арктика здесь неожиданно вышла на передний план в свете намерений Д. Трампа «заполучить Гренландию тем или иным образом». Хозяйственные интересы при этом нередко выступают в роли движущей силы политики.

Применительно к России, наиболее масштабно и системно осваивающей свою Арктическую зону, эти глобальные тенденции проявляются очень ярко. Мы видим мощнейшее санкционное давление, включая прямое обещание «убить» проект «Арктик СПГ – 2», уход западных инвесторов и одновременно с этим резкую активизацию усилий по импортозамещению, развитию передовых технологий, проработке различных вариантов сотрудничества со странами БРИКС. 

Насколько изменилось понимание роли государства в экономическом развитии Арктики за последние годы?

Картина по миру достаточно неоднородная, что вполне коррелирует с растущей фрагментацией общемирового экономического пространства. На смену унифицированным неолиберальным подходам времен глобализации приходит разнообразие проблем и решений.

У правительств европейских арктических стран сейчас, кажется, главный вызов — адаптация их северов к политически мотивированному прекращению связей с северо-западом России, в результате которого наша страна вынуждена была покинуть Баренц-регион. А ведь там были не только приграничная торговля или туризм, но и долгосрочные проекты межконтинентального масштаба: создать связное гуманитарное и научно-образовательное пространство, пустить через север Финляндии и Норвегии транзитные грузы и волоконно-оптические линии связи из Центральной Европы в Юго-Восточную Азию по трассе Севморпути... Сейчас все эти планы забыты, скандинавские правительства ищут новые региональные драйверы. Едва ли важнейшим из них становится милитаризация, тем более что в новых арктических стратегиях Норвегии и Швеции заселенность Севера прежде всего рассматривается даже сильнее, чем в годы холодной войны, как фактор обороноспособности. О Дании и говорить нечего, для нее вложения в Гренландию, включая военное строительство, есть способ не упустить контроль над островом. Кроме того, скандинавы стремятся отыскивать и стимулировать точки роста в передовых отраслях — «синей экономике», обработке данных, изучении космоса, возобновляемой и водородной энергетике. В целом государство становится на Европейском Севере более активным инвестором и регулятором, причем в его мотивации гораздо большую роль играют соображения внешней и оборонной политики.

Евросоюз формально продолжает придерживаться в Арктике достаточно жесткой линии: ограничение хозяйственной деятельности и поэтапное свертывание нефтегазодобычи ради достижения целей климатической политики. Однако, отказавшись от закупок российских энергоносителей, в значительной части, кстати добываемых в Арктической зоне и районах Крайнего Севера, и ощущая ресурсный «голод», ЕС на деле несколько смягчился. В нынешних условиях Брюссель благосклоннее воспринимает добычу железной руды в Северной Швеции и Финляндии, недавно открытые там же, в Швеции, залежи редкоземельных металлов, нефть и газ норвежской Арктики. Норвежцы, кстати, в прошлом году запустили на шельфе Баренцева моря крупнейшее нефтяное месторождение Йохан Кастберг, рассчитанное на добычу 11 млн т в год на протяжении 30 лет. Значимость такого события особенно возросла на фоне войны США с Ираном и блокады Ормузского пролива.

Можно поэтому ожидать, что Евросоюз и на словах будет более сдержанным. Сейчас Брюссель проводит сбор предложений по корректировке своей арктической стратегии, и те же норвежцы намерены добиваться смягчения формулировок в отношении добычи углеводородов в Заполярье. В Канаде при премьере М. Карни это уже произошло, хотя реальное оживление нефтегазовых операций наблюдается только на юге страны.

В США продолжаются межпартийные «качели»: президенты-демократы Б. Обама и Дж. Байден боролись за свертывание нефтегазодобычи и «зеленый переход» на Аляске, республиканец Д. Трамп уже вторично вывел США из Парижского соглашения и пытается (правда, пока неуспешно) активизировать лицензирование недр на суше и шельфе заполярного штата. Это диаметрально различные подходы, которые, однако, оба предполагают достаточно действенную роль правительства в северной экономике. Добавим к ним начатое Д. Трампом объективно назревшее обновление ледокольного флота США, планы наращивания военного потенциала на Аляске, Гренландии и Европейском Севере — их реализация наверняка продолжится и в случае прихода к власти демократов.

В России государство и ранее играло весьма важную роль в арктической экономике. Все крупные инвестпроекты в АЗРФ последних двух десятилетий были реализованы государственными ведомствами (Минобороны, Росморпорт и др.), госкорпорациями или же частным капиталом, но при мощной бюджетной поддержке. Сейчас, на мой взгляд, в этой работе скорее меняются содержательные и отраслевые акценты. Именно государство во многом возглавило работу по усилению технологического суверенитета, переориентации внешнеторговых и инвестиционных потоков в АЗРФ.

Отрадно, что острые текущие проблемы не заслоняют долгосрочной перспективы. Поправки в основы госполитики, внесенные в 2023 году, едва ли впервые содержали требование, что социальное и экономическое развитие АЗРФ должно быть комплексным, и за истекший год это положение обрело зримые очертания на государственном уровне.

В марте 2025 года Президентом был официально запущен проект Трансарктического транспортного коридора (ТТК). В отличие от прежнего, достаточно изолированного и, по сути, экспортно ориентированного, подхода к Севморпути новый проект предполагает глубокую переработку ресурсов именно в Арктике, увязку арктических морских перевозок с развитием внутреннего водного и железнодорожного транспорта. Практически одновременно с этим губернатор Мурманской области А. А. Чибис предложил разработать комплексный проект развития АЗРФ и ТТК. В июне 2026 года в рамках Петербургского экономического форума уже был представлен набросок этого проекта. Мне импонирует такой подход — широкий и долгосрочный. В Арктике с ее просторами, тугими «клубками» проблем и длительными инвестиционными циклами по-другому и нельзя.

Какие механизмы взаимодействия между государством и бизнесом сегодня наиболее эффективны в АЗРФ?

Из характерно арктических механизмов на память прежде всего приходит введенный в 2020 году статус резидента Арктической зоны России, предоставляющий его обладателю права на существенные налоговые льготы. Но этот инструмент еще далеко не заработал в полную силу. По данным сайта Корпорации развития Дальнего Востока и Арктики, на 19 июня 2026 года во всей АЗРФ действовали 1030 резидентов, при том что одних индивидуальных предпринимателей в ней около 70 тыс. Это капля в море, причем абсолютное большинство резидентов были сосредоточены в Мурманской и Архангельской областях.

Аналогичным образом в целом слабовато и при этом очень неравномерно географически действует и другая известная инициатива правительства — «арктический гектар». По моему убеждению, это причина не ужесточать соответствующие административные механизмы (а такие призывы звучали, по аналогии со статусом резидентов ТОР и ОЭЗ) и тем более не отказываться от этих очень симпатичных институтов поддержки частной инициативы. Но они, очевидно, нуждаются в более тонкой донастройке, чтобы стать действительно массовым, повсеместно востребованным инструментом. По своему опыту знаю, что в нашей Арктической зоне живет и работает множество предприимчивых, креативных людей, искренне любящих свои края.

Многие специалисты возлагают большие надежды на механизмы государственно-частного партнерства, которое сейчас привлекает растущий интерес, особенно в странах, столкнувшихся с дефицитом госбюджета. В АЗРФ оно тоже развивается, не всегда гладко, но думается, что потенциал у него, безусловно, есть. Это хороший способ, с одной стороны, более сбалансированно поделить финансовое бремя присутствия в Арктике между государством и коммерческим сектором, с другой — высвободить творческую инициативу бизнеса, стимулируя поиск более эффективных решений. Если посмотреть по миру, то самые прорывные технологии (ИИ, освоение космоса, даже военное дело) сейчас во многом возлагаются правительствами именно на частный сектор. Особо стоит сказать о социальном предпринимательстве, значимом именно на Севере.

Сохраняют силу, конечно, и главные рычаги минувших двух десятилетий — налоговые и таможенные льготы, прямое субсидирование. Такое впечатление, что, обсуждая едва ли любой новый проект в АЗРФ, сейчас и инвесторы, и органы власти, и СМИ сразу говорят о господдержке как о чем‑то само собой разумеющемся. Конечно, для любого чиновника проще и престижнее иметь дело с одним, пусть и субсидируемым, но «флагманским» проектом, чем с десятками самоокупаемых мелких фирмешек. Но этот взгляд на малый и средний бизнес надо менять.

В чем специфика арктических партнерств по сравнению с другими макрорегионами России?

Объективная специфика заключается, во-первых, в том, что в Арктике в силу ее труднодоступности и высоких пороговых затрат широко распространены местный монополизм, монопрофильные города. Отсюда многоликая роль крупной компании: она — не просто инвестор, но зачастую и единственный серьезный работодатель, снабженец и хозяин всех основных объектов. Закрытие его предприятия может обернуться для города полным крахом.

Во-вторых, в Стратегиях пространственного развития России, принимавшихся в 2019 и 2025 годы, АЗРФ по праву отнесена к числу геостратегических территорий. Любой экономический проект здесь по определению несет и повышенную политическую нагрузку, особенно, повторюсь, в современной обстановке.

В-третьих, дополнительную окраску ситуации придает то обстоятельство, что многие добычные или транспортные компании действуют в местах проживания коренных народов Севера. Их деятельность, таким образом, затрагивает интересы не только внешней или региональной, но и национальной политики.

В результате компания обретает на севере больше реальной власти, чем на материке, но и несет повышенную ответственность за все, что в городе происходит. Такая ситуация требует от правительства и помогать бизнесу, и следить, чтобы тот не руководствовался лишь узкокорыстными интересами.

Можно ли говорить о трансформации подходов компаний к присутствию в Арктике от исключительно ресурсной логики к более комплексной модели ответственности?

В целом, безусловно, да, особенно на уровне принципиальных подходов. Сейчас ни одна серьезная компания не будет декларировать «старого» хищнического подхода к Арктике — выкачать ее ресурсы, загрязнить природу и уйти, оставив после себя тяжкое наследие. Сказываются не только забота о репутации, но и требования законодательства, которые со временем становятся жестче, особенно в части охраны природы, прав коренного населения и климатического регулирования. Например, в нефтегазовой отрасли мощное и повсеместное ужесточение регулирования произошло после катастрофы 2010 года на скважине «Макондо» в Мексиканском заливе.

Современные проекты в мировой и Российской Арктике, как правило, имеют также более серьезный регионально-экономический компонент, чем прежде. Я упоминал месторождение Йохан Кастберг, оно и в этом плане показательно.

Двадцать лет назад, когда норвежская госкорпорация «Статойл» осваивала свое первое месторождение на Баренцевом море, Снёвит («Белоснежка»), ее заслуженно критиковали за слабое и очень неохотное привлечение национальных производителей, особенно местных. Говоря вслух о большом прорыве на север, руководство компании на деле смотрело на проект достаточно узко, озабоченное прежде всего тем, как обуздать его постоянно растущую смету. В какой‑то момент государству под давлением северных мэров и промышленников пришлось довольно решительно использовать свои полномочия главного акционера «Статойла», чтобы принудить его повышать местную составляющую в проекте. В итоге кропотливой работы правительства, региональных властей и самой компании у северных подрядчиков было размещено порядка 6% всех заказов по Снёвиту.

Этот опыт многому научил норвежцев. Осваивая в наши дни Йохан Кастберг, госкомпания «Эквинор» (так теперь называется бывший «Статойл») с самого начала предпринимала серьезные усилия по локализации. На этапе освоения местная составляющая в закупках составила свыше 70%, на этапе эксплуатации вырастет до 95% (в том числе 41% — доля предприятий из Северной Норвегии, что создает около 220 рабочих мест). Каждый третий член экипажа добычного судна — северянин. Экономике проекта это не помешало: по сравнению с первоначальными оценками стоимость освоения была снижена практически вдвое, а цена безубыточности — с 80 до 35 долларов за баррель нефти. На церемонии официального запуска месторождения министр энергетики Норвегии Терье Осланд с полным правом назвал его хорошим примером того, какие положительные последствия добыча на море может иметь для материка.

Как вы оцениваете развитие практик корпоративной социальной и экологической ответственности в Российской Арктике?

В России наиболее заметная трансформация подходов имела место примерно в 2005–2014 годы. С одной стороны, наши сырьевые компании, возникшие в основном в итоге залоговых аукционов и поднявшиеся на росте экспортных цен на свою продукцию, впервые начали тогда вполне осознавать свою социальную ответственность, ощутив, что она не ограничивается лишь уплатой налогов. С другой стороны, испытывая нехватку кредитных ресурсов внутри страны, они все чаще обращались за займами к западным банкам, сталкиваясь с их строгими требованиями в области широко понимаемого устойчивого развития, которые потом сменились критериями ESG. В тот период российские компании активно внедряли практики приглашения авторитетных иностранцев на должности своих топ-менеджеров, публикации нефинансовой отчетности, принятия соответствующих стратегий.

Свою роль играло и сотрудничество с зарубежными инвесторами, могу это засвидетельствовать как бывший секретарь совета директоров компании «Штокман Девелопмент АГ». Наши стратегия и планы корпоративной социальной ответственности готовились и реализовывались с учетом наилучшего опыта всех трех акционеров — «Газпрома», французской «Тоталь» и «Статойла». Особенно я оценил бы вклад норвежцев, в их стране данная практика наработана наиболее системно. Кстати, как ни парадоксально, региональные ассоциации поставщиков нефтегазовому сектору в нашей Арктике «Мурманшельф» и архангельское «Созвездие» были созданы именно по инициативе «Статойла». Я поддерживаю контакты с обеими ассоциациями и рад, что они и сейчас, несмотря на приостановку Штокмановского проекта, ведут деятельную работу.

После введения в 2014 году первых антироссийских санкций, в том числе кредитных, реальная актуальность поддержания международной ESG-репутации для наших компаний снизилась. Зато к этому времени была уже накоплена известная инерционность, процесс набрал ход и стал вполне самодостаточным, хотя, конечно, после 2022 года у некоторых компаний появился соблазн пересмотреть свои обязательства, списав все на западные санкции.

Как, на ваш взгляд, обеспечить баланс между промышленным освоением Арктики и сохранением традиционного образа жизни коренных народов Севера?

Не считаю себя специалистом в этой области, но проблемы, безусловно, имеются. Здесь же возникает целый ряд точек соприкосновения: вмешательство компании в природную среду; компания как новатор, привносящий с собой на Север новые технологические и организационные решения; взаимоотношения приезжих работников и коренных жителей; работа в компании как новый карьерный шанс и др. Мне кажется, что на долгую перспективу важнее именно «тонкие материи», связанные с изменениями самого круга жизни северян, с сохранением их культурной самобытности и, шире, идентичности перед лицом соблазнов информационной цивилизации и интернет-коммуникаций.

Но есть и вполне очевидная материальная сторона дела — как избежать нездоровой конкуренции промышленников и коренного населения прежде всего за земельные и водные ресурсы. Или, заостряя постановку проблемы, как не допустить игнорирования интересов коренных жителей, которые в плане лоббистского потенциала, конечно, радикально уступают большому столичному и международному бизнесу.

Здесь главный инструмент и в России, и в мире в целом — механизм общественных слушаний при реализации крупных инвестпроектов, причем это не формальное мероприятие для галочки. Без положительного заключения слушаний госорганы даже не берут проект на экспертизу, не говоря уже о выдаче разрешения на строительство. В ходе обсуждения возникают и достаточно острые вопросы. Но, как показал пример той же «Штокман Девелопмент АГ», при наличии доброй воли обеих сторон почти всегда можно найти взаимоприемлемые варианты.

В Республике Саха (Якутия) действует закон об обязательной этнологической экспертизе и накоплен очень интересный опыт его применения. На мой взгляд, он заслуживает пристального изучения и оценки на предмет внедрения и в других районах Крайнего Севера. Есть также особый федеральный закон 2001 года «О территориях традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации». Но он, по мнению самих коренных жителей, на практике применяется слабо. В общем, есть над чем работать, особенно учитывая возросшее внимание государства к этим проблемам.

Отмечу, что законодательство ряда стран помимо общеобязательных слушаний требует и проведения особых консультаций с ассоциациями коренных жителей, если затрагиваются их интересы. Это тоже действенный механизм. Например, один инуит с канадского острова Баффинова Земля, поддержанный экологическими НКО, в 2014 году добился отмены сейсмосъемки в окрестных водах, разрешенной Национальным советом по энергетике. Он доказал в суде, что должных консультаций с жителями не было, и этого было достаточно для прекращения работ, готовившихся несколько лет. В Норвегии был свой пример, показывающий, что кругом не всё гладко. Там две саамские семьи на том же основании (недостаточности проведенных консультаций) добились признания незаконным строительства крупнейшего в стране ветропарка. Но им пришлось дойти до Верховного суда страны (суды более низких инстанций отклоняли их иски), а за это время объект уже оказался построен. В итоге он так и не был запущен в эксплуатацию, но и демонтировать его никто не собирается. Саамы дошли со своей бедой даже до премьер-министра, но и тот им ничего не пообещал.

Помимо административного имеется экономический механизм выплаты коренным жителям компенсаций за изымаемые земли. Например, чтобы работать на Канадском Севере в зоне компактного проживания инуитов (а это 40% сухопутных территорий и 72% побережья страны, в том числе вся заполярная территория Нунавут), необходимо до начала реализации проекта подписать с местными структурами особое «соглашение о разделе доходов». Но здесь, на мой взгляд, обязателен жесткий и непредвзятый контроль государства: для компании, конечно, проще и дешевле по-свойски договориться лично с вождем, чем по-настоящему облагодетельствовать все племя.

Какую роль сегодня играет научное сообщество в выработке арктической политики? Насколько востребованы экспертные площадки и общественные институты в формировании арктической повестки?

Могу сказать по собственному опыту работы в экспертном совете комиссии Госсовета России по направлению «Северный морской путь и Арктика», что мнение научных работников различного профиля учитывается при обсуждении проектов решений. Или, когда неформально беседуешь с чиновниками различных ведомств, они зачастую живо интересуются новыми статьями и книгами по Арктике, спрашивают о передовом мировом опыте и проблемах ее освоения.

Но в целом, как представляется, отношения в треугольнике «власть — бизнес — наука» у нас отработаны явно недостаточно. Это особенно обидно в условиях, когда Российской Арктике, как никогда, нужны свежие и научно обоснованные подходы, а в стране ширится круг исследователей, нарастает поток интересных публикаций. Вспоминается горькое высказывание покойного академика А. Э. Конторовича, одного из первооткрывателей большой сибирской нефти, на закрытии очередной конференции RAO/CIS Offshore — а это научно-практическое мероприятие, проводимое в Санкт-Петербурге с начала 1990‑х годов, является одним из ведущих в мире по арктическому шельфу. Причем, не помню точно год, но конференция проходила в очень хайповый период, когда эта тематика находилась в центре внимания: нефть была дорогой, о санкциях и речи не было. Так вот Алексей Эмильевич, подводя ее итоги, заметил: в Европе или Америке на подобных форумах министры и другие ответственные чиновники сидят от начала и до конца, конспектируют, что им говорят ученые и профессионалы отрасли, а у нас «начальство» обычно выступит на пленарном заседании и потом уезжает по более срочным делам.

Для меня практически образцовым стало обсуждение проектов действующих Основ госполитики в Арктике и Стратегии развития АЗРФ, принятых в 2020 году. Тогда была заранее создана открытая интернет-площадка для сбора всех предложений, а с первыми проектами документов команда разработчиков проехала по всей АЗРФ, от Мурманска до Анадыря. Проходили открытые сессии с участием местных администраций, ученых, предпринимателей, общественников... В итоге документы получились комплексными и взвешенными, под стать самой арктической проблематике, такой же сложной и многоаспектной. В интервью вашему журналу особенно приятно отметить, что эту работу по поручению Минвостокразвития проводил именно ПОРА. Я сам являюсь экспертом этого центра и вижу, что он и сейчас играет роль очень деятельной площадки для сосредоточения арктических компетенций, для диалога различных общественных групп, включая ученых, которых роднит главное — любовь к Арктике.

Но, если позволите, я бы поставил вопрос несколько шире. Как показывает наш анализ, упомянутый треугольник хорошо функционирует лишь при условии, что он опирается на интерес и поддержку широкого общественного мнения. Так что перед научным сообществом стоит и другая задача — пропаганда Арктики в массах — в самом хорошем смысле этого слова. Случайно или нет, но за минувший год я четырежды читал публичные лекции по арктическим проблемам: дважды в лектории ПОРА, в ИНИОН и на днях на открытом семинаре по северной урбанистике в НИУ ВШЭ. Аудитории собирались достаточно широкие, и этот интерес искренне радует.

Какие кадровые и демографические вызовы вы считаете наиболее серьезными для будущего Арктики?

Если говорить об Арктике Российской, то ее, безусловно, крупнейший и при этом, по моим ощущениям, сильно недооцененный вызов — хроническая депопуляция. Только вдумайтесь: за период с переписи населения 2002 года по 1 января 2025 года население России без учета новых регионов сократилось на 1,4 %, что заслуженно воспринимается как острая демографическая проблема. Но население районов Крайнего Севера за тот же период упало на 14,7 %, население АЗРФ в ее исходных границах 2014 года — на 20,7 %, а в современных — на все 22,2 %. Иными словами, российский Крайний Север за неполную четверть века потерял каждого седьмого, а Арктика — более каждого пятого! Причем в эту сторону будут и на перспективу давить неблагоприятные тенденции: затягивание ряда крупных инвестпроектов, в том числе из‑за санкций, усложнение ситуации с самолетным парком, угроза таяния многолетней мерзлоты с масштабной деградацией жилой и производственной инфраструктуры. Кадровая проблема может оказаться еще острее, ведь нередко уезжают именно молодые, перспективные ребята, способные пробиться и на материке. А кто на Севере работать останется?

Отсюда перед государством и бизнесом встает двоякая национальная задача: с одной стороны — пресечь, а еще лучше переломить этот негативный тренд, сделав жизнь в Арктике привлекательной для всех поколений; с другой стороны — всемерно внедрять дистанционные и безлюдные технологии в производстве и на транспорте, способные частично компенсировать сокращение рабочей силы. На обоих направлениях работа ведется. Население АЗРФ в 2023–2025 годы примерно стабилизировалось. Между Архангельском и Соловецкими островами уже выполнялись экспериментальные рейсы безэкипажных судов, на нефтегазовых объектах Ямала, Якутии применяются дроны. Начата реализация масштабнейшего проекта «Синергия Арктики» — прокладка 7 тыс. км волоконно-оптических линий связи, которые приведут широкополосный интернет даже в отдаленные города Якутии. Но делать, безусловно, надо много больше и на разных направлениях.

Не могу не спросить про международные партнерства. Какие новые форматы международных партнерств сегодня могут быть востребованы Россией в Арктике?

Да, собственно говоря, те же, что и внутри России. Представляется, что было бы глубоко неверным ставить иностранных инвесторов «в тепличные условия», особенно в вопросах их социальной и экологической ответственности. Доступ, например, зарубежных сырьевых компаний в Российскую Арктику должен сопровождаться их серьезными обязательствами по развитию местной экономики и инфраструктуры, локализации производства нужного нам оборудования. Прекрасно знаю, насколько сложна эта работа, причем для всех. Но «корпоративные острова», где изолированно работали бы иностранные компании, однобоко качая на экспорт ресурсы нашей Арктики, тем более никому не нужны.

Возможно ли сохранение Арктики как пространства международного диалога и сотрудничества?

Говоря откровенно, она в качестве такового, именно целостного, пространства уже не сохранилась, и не по нашей вине.

Мне представляется, что уникальное международное сотрудничество в регионе с 1990‑х годов возникло благодаря удачному совпадению ряда благоприятных предпосылок — осознанию общих вызовов, отсутствию идейных и политических барьеров после окончания холодной войны, взрывному развитию средств коммуникаций и росту практического интереса к ресурсам Арктики в свете длительного роста цен на сырье и таяния льдов. Однако, не сформировав прочной экономической опоры, это сотрудничество оказалось весьма уязвимо к изменениям международной обстановки.

Арктический совет, однобоко ориентированный на проблемы экологии и коренных жителей, все менее соответствовал расширяющейся региональной повестке. Даже социально-экономическими вопросами он занялся лишь по инициативе России в период ее первого председательства (начало 2000‑х годов), во многом по личной заслуге тогдашнего старшего должностного лица МИД В. И. Чуркина. В условиях усиления геополитических подходов к Арктике особую роль сыграл тот факт, что АС не мог, да и не хотел обсуждать проблем военной безопасности. Дискуссии по оборонным вопросам уходили в итоге на другие форматы, включая НАТО и двусторонние площадки.

Другими важными факторами стали проникновение в Арктику внешних «игроков» (внерегиональных государств, межправительственных организаций, ТНК, глобальных НКО) и, главное, их все более настоятельное желание участвовать в управлении регионом. Всего десять лет назад такие требования заявляли лишь Нидерланды, с самой первой своей Полярной стратегии 2012 года обозначившие Арктику и Антарктику как глобальное достояние человечества (используя в голландском тексте английский термин global commons). В настоящее время о своей ответственности за управление Арктикой прямо заявляют также Евросоюз, ФРГ, Великобритания, КНР, причем сильным аргументом в их пользу становится неработоспособность Арктического совета, поставленного на паузу самими арктическими государствами НАТО.

Нынешняя глубокая, хотя и неполная «заморозка» его деятельности объективно невыгодна ни России, ни зарубежным арктическим государствам. По наблюдениям, на Западе растет запрос на восстановление прагматических связей с Россией. Ученые, бизнесмены, часть политиков (особенно местных, северных) остро осознают, что общие вызовы в Арктике никуда не ушли, а, наоборот, только обострились в отсутствие контактов. Но на политический «мейнстрим» их мнения влияют слабо.

Это, конечно, не означает прекращения сотрудничества в Арктике как такового, но его модальности глубоко меняются. Россия приглашает в свою Арктическую зону страны БРИКС, с 2023 года принципиально допуская и их участие в инфраструктурном обустройстве Севморпути. Зарубежные арктические государства «затягивают» в Арктику структуры НАТО, Евросоюза, западные ТНК и НКО, но при этом ставят задачи противостояния с Россией и недопущения Китая. Складывается качественно новая ситуация, отличная и от широкого сотрудничества 1990–2010‑х годов, и от прежнего, закрытого арктического соперничества узкой группы великих держав.

К моему искреннему сожалению, восстановления деятельности Арктического совета даже в прежнем объеме, не вполне адекватном реальной проблематике региона, ожидать не стоит. Но как человек, всю жизнь продвигавший сотрудничество в регионе, я все же очень надеюсь на лучшее. Человечество тоже обязано осознать свою коллективную социальную и экологическую ответственность за сохранение Арктики и благосостояние ее жителей. А многие ее проблемы надо решать сообща.


Беседовала Мария Лагутина.